Фишбах кивнул, просмотрел разбросанные на столе бумаги, рассеянно взглянул на свои портреты и сказал:

— Большое спасибо, друзья. Оставьте все, я просмотрю материалы. Извините, но я чертовски устал.

— Путь к славе утомляет, — пошутил кто-то.

Все стали прощаться, остался лишь человек, который был недоволен портретом.

— Что случилось, Пауль? — спросил он.

Фишбах закрыл дверь и устало опустился в кресло.

— Кампанию придется временно приостановить.

— Не говори глупости. Что произошло?

Фишбах достал из кармана газету и посмотрел на портрет Сажина.

— Я тебе рассказывал, Эрик. Тот русский, из Маутхаузена. Завтра он прилетает. Он увидел мой портрет и поднимет скандал.

Эрик взял газету, посмотрел на серьезное лицо Сажина и сказал:

— Прошло четверть века, он не узнает тебя.

— Я же его узнал.

Эрик прошелся по библиотеке, взглянул на улыбающиеся портреты, перевел взгляд на опустившего голову Фишбаха и решительно сказал:

— Надо срочно встретиться с Вальтером Лемке.

Шурик прошелся вдоль металлического барьера, вытер его ладонью и облокотился. За барьером под осенним солнцем лениво грелись самолеты. Когда вдали раздавался рев и, проскочив по взлетной полосе, подобно снаряду или ракете, улетал очередной самолет, то трудно было поверить, что всего пять минут назад он сонно грелся где-то рядом.

По радио приторно-сладким голосом то и дело объявляли: «Пассажиров, улетающих рейсом… Париж… Нью-Йорк… Прага… Стокгольм… просят пройти на посадку в самолет». Шурик был уверен, что девушка-информатор сосет леденец, а перед тем как включить микрофон, закладывает его за щеку.

Вена не принимала.

Шурик повернулся к летному полю спиной и посмотрел на тренера — Михаила Петровича Сажина: до войны он якобы был отличным боксером, но ведь прекрасно известно, что до войны все было отличным; и боксеры тоже.